Поездка в Ригу. Лето 1995.

Вовремя моего визита к Карлу в Тапу мы начали говорить о других родственниках, и Карл упомянул нашу кузину Эльви в Риге. Он поддерживал связь с её дочерью Эльфридой, и Эльфрида сказала, что если я приеду в Эстонию, мы должны попытаться нанести визит в Ригу, чтобы навестить нашу кузину Эльви. Эльви была ровесницей Лиды — чуть за 80. Карл был там пару лет назад и сказал, что Эльви в относительно хорошем здоровье и живёт у своей дочери Эльфриды и её мужа.

Мужа Карл не очень жаловал:

— Это кагэбэшник, — сказал Карл, но это не обязательно было правдой. Мнения Карла не всегда соответствовали действительности. Мужчина, вероятно, был полицейским, но это не значит, что он был кагэбэшником.

Мы сели на ночной поезд из Тапа, и спать в поезде было трудно. Железные дороги в Прибалтике (как и шоссейные) — обычного советского стандарта и очень неровные. Когда смотришь вдоль рельсов на станции Тапа, невооружённым глазом видно, как пути виляют из стороны в сторону. Не развивая большой скорости (75–80 км/ч), поезд трясся до Риги, где нас встретила на машине Элфриде. Мы приехали к ним домой на ул. Деглава 124 — 65, и нас сразу угостили завтраком. Их нынешнее положение было не особенно хорошим: Элфриде грозила потеря работы из-за недостаточного знания латышского языка, о муже она ничего не говорила. Он возился с чем-то в одной из комнат и в завтраке не участвовал. Через некоторое время он вышел из комнаты и собрался идти на работу. Кроме сумки в руке, у него было нечто, что без особой фантазии можно было принять за чехол для оружия — вероятно, с «калашниковым» внутри. Я не хотел задавать каверзных вопросов, но Карл потом рассказал, что мужчина, скорее всего, работал охранником где-то в банке или другом учреждении.

Мы провели первую половину дня с Эльви и Эльфридой. Днём Эльфрида повела нас в город, и мы посетили старую часть Риги. Я был в Риге дважды раньше. Это были визиты Шведского берегового флота: один в середине 60-х и ещё один примерно 10 лет спустя.

Рига, как и другие балтийские города, заметно ожила. Было много кафе и летних террас. Мы немного посидели в одном месте, наблюдая за уличной жизнью и любуясь новыми отремонтированными домами. Город за очень короткое время приобрёл совершенно другой облик. Многое из советского ещё оставалось, но заметные улучшения и приведение в порядок были видны.

В центральных районах улицы были в довольно приличном состоянии, тротуары не «волновались», и можно было ходить по тротуарам, не рискуя постоянно спотыкаться и не следя за каждым шагом.

Перед тем как мы вернулись в Тапа, я сделал запись с Эльви. Она рассказала о своей жизни, и этот рассказ приведён ниже.

Эльви скончалась у своей дочери Эльфриды и её семьи в Риге 1998.

Разговор с Эльви (дочерью дяди Карла) в Риге 13.06.1995

Кузина Эльви рассказывает о своей жизни

Яродилась в России, в Псковской губернии, Моложанский, 50 км от Пскова в направлении Ленинграда. Между мной и твоим братом Карлом разница в два года, я ровесница твоей сестры Лиды, то есть родилась в 1914 году. Все бумаги пропали, и только после войны я смогла запросить новые свидетельства о рождении в Ленинградском архиве. Я жила в родных краях до 1930 года, когда начались конфискации и высылки. Нам приходилось жить где придётся. Сначала я подалась в лес, но поняла, что когда нас лишили избирательных прав, у меня не было выбора, и я вышла и получила «харпасс» — то есть документ о высылке. Было всё туда-сюда, я жила то тут, то там, в том числе у Касперисов и во многих других местах. Меня отправили на лесные работы собирать шишки. Там я работала некоторое время без оплаты, мы работали за еду и жильё. Говорили, что осенью заплатят, но когда наступила осень, мы ещё и остались должны за плохую еду. Я и несколько других выжили — из старой крестьянской породы, как мы есть. Это было в окрестностях Касприс, деревня Мясите. Это было рядом с нашим старым домом, и иногда я навещала тех, кто ещё там жил. Всё время были лесные работы в лесах, и у меня не было документов, поэтому я работала за еду и жильё и через некоторое время ушла оттуда.

Вышел указ, согласно которому все, у кого не было никаких документов, должны были явиться к советским властям. Все, кто прятался где-то, должны были явиться к властям для получения паспорта. Без паспорта нельзя было устроиться на работу. Я пошла в сельсовет и зарегистрировалась. Это было примерно осенью 1930–31 года, я уже точно не помню. Нас не депортировали сразу, но нам пришлось переехать в русский дом. Мой отец был стар, и я сама рисковала быть отправленной бог знает куда. Мы жили незарегистрированными. В сельсовете я получила паспорт и требование в течение 24 часов, согласно новому указу, переехать так, чтобы я находилась не ближе 101 км ни от Пскова, ни от Ленинграда. Понятие «101 км» позже стало известным. Оно стало нормой расстояния до крупных городов для тех, кто был неугоден или сопротивлялся новой власти. Теперь передо мной встала проблема — где мне поселиться? У меня были кое-какие родственники, но без адресов, которые требовались при регистрации. Мой крёстный Рист и его жена уже вернулись из-под Мурманска, у них был брат в Новгороде, и они поселились там. Муж моей тёти взял их под свою опеку на новом месте, и они завели немного скота: корову и свинью. С помощью родственников они начали новую жизнь. Я получила их адрес и отправилась к своей тёте — в город Крест, это был маленький городок в глубине больших лесов, с преимущественно лесной промышленностью. Совершенно случайно меня поселили у дочери брата моей тёти, моей кузины, и это было божьим провидением.

В Кресте работала племянница мужа моей тёти, и её муж был начальником станции. Совершенно случайно я встретила его, станция была маленькой, и мне некуда было идти, когда я туда прибыла. Я сидела там со своими немногочисленными пожитками, когда на Paul Jacobsson чальник железной дороги подошёл и сказал:

— Здесь нельзя оставаться на ночь!

— Мне некуда идти, — ответила я, — только утром, возможно, меня подвезут, я собиралась в имение Старый, красивое место за городом.

— Железнодорожный служащий спросил меня, откуда я и куда направляюсь, и я объяснила ему, что еду в имение Старрый. Там у меня тётя и её муж, я хотела к ним.

— Как их зовут? — спросил служащий.

— Их зовут Рист, — ответила я

— Хорошо, — ответил он. — Бери свои вещи, можешь пойти к нам!

Я пошла с ним, они угостили меня едой, затем приготовили мне постель на полу, и я поела. Завтра мы сделаем «обработку», то есть оформим необходимые документы.

Когда я выспалась, мы пошли в администрацию, и я получила свою «обработку» и смогла начать работу.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал Пауль, — Ристы — наши родственники, — и я объяснила ему, что у меня нет документов, разрешающих жить в пределах 101-километровой зоны, только «справка», из которой следовали правила, действовавшие для нас, и что мне нужны другие бумаги, чтобы остаться.

— Это мы уладим, — сказал Пауль. — У него были знакомые в высших кругах НКВД, и он помог мне уладить это дело.

Я пошла в паспортный отдел и показала свой документ «101 км». Служащий принял все бумаги и сказал, что я должна вернуться за документами позже в тот же день — после обеда.

— Вообще-то это неправильно, но мы пропишем тебя здесь, и ты получишь паспорт сначала на три месяца. Это был обычный срок.

Когда я вернулась за паспортом, его оформление заняло довольно много времени, и я боялась, что паспорта вообще не будет. Когда я должна была поставить свою подпись, я увидела, что паспорт выдан на целых три года и что я могу остаться в этом населённом пункте. Я начала работать на лесозаготовительном участке: там рубили лес и пилили на доски на лесопилке. Там была столовая, и это должно было стать моим рабочим местом. Меня приняли. Это был большой лагерь лесорубов, и было много тракторов для вывозки леса. Я проработала там несколько месяцев, но постепенно начала скучать по городу и решила попытаться перейти в какую-нибудь столовую в городе и получить там работу.

Я приехала в Крест и получила работу официантки в столовой.

Я снова пришла к Ристам и оставалась там около 6 лет, но затем в июне началась война. В городе и его окрестностях было много партизан, и я оставалась до 3 октября. Моя тётя и её муж тоже оставались. Фронт к тому времени продвинулся к Новгороду (город находился в 40 км от нас).

Немцы пришли и бомбили город Крест. Прямо за городом находился аэродром, и немцы хотели его уничтожить. Было ужасно, когда шли бомбёжки, то и дело звучали сигналы тревоги. "Тревога – отбой – тревога - отбой!» (Тревога — отбой).

Ja meid siis korjatti kokku, rohkemb eestlasi, tehti echeloon ja viidi siist meid sõjajalust Siberiasse, oli väga kole. Kahe fronti vahel kuiki olime, saime Jaroslavlile ja linn oli täis echeloone, Moskvast ja kost kõik olivad, ja me esimese liini peal.

В октябре 1941 года собрали всех эстук и погрузили их в поезд для эвакуации. Теперь началось для не-русских почти стандартное путешествие в Сибирь, но до этого мы оказались в Ярославле между двумя фронтами. Когда мы прибыли в Ярославль, город был полон людей, а железнодорожная станция была переполнена всевозможными поездами: из Москвы и других мест.

Ярославль был темен, но всё небо было освещено прожекторами. Через несколько часов наш поезд пришёл в движение, так как мы стояли на передней линии. Сначала нас разместили в школе, затем перевезли в лес, как далеко от города, не знаю, перевозка осуществлялась по железной дороге. Через двери товарных вагонов мы могли видеть, как горит Ярославль. Я не помню, сколько вагонов было из московского состава, 6 или 7 из них прицепили к нашему поезду, и путешествие началось. Это было в начале войны, июнь или июль и в октябре 1941 года.

Транспортировка длилась два месяца. Поезд останавливался на каждой второй станции, на некоторых нам приходилось выполнять определённые работы, но я не помню, на каких. В каждом вагоне был свой староста, а в поезде также был киоск, где можно было купить хлеб. Так продолжалось путешествие, нас кормили и время от времени пересчитывали. Власти хотели проверить, не сбежал ли кто-нибудь в пути.

Мы прибыли в Север-Базаиха в Сибири, город находился в глубокой долине, окружённой высокими горами. Долина была настолько глубокой, что большую часть времени солнце не достигало посёлка.

Там стояли готовые подводы, чтобы перевезти нас в место между горами. Поблизости не было других крупных городов. Мы прибыли в барачный городок, дворник растопил часть бараков, и нам разрешили поселиться в одном из них. Три семьи должны были делить один барак. Одна из семей была немецкого происхождения.

Я пошла в комендатуру, предъявила паспорт и была прописана в этом населённом пункте. Семья Рист была подчинена комендатуре, но я сама не знала, куда податься. Местные жители говорили, что примерно в 30 км находится административный центр области Шалос. Вместе с одним молодым немцем я отправилась туда, чтобы найти посёлок. Мы добрались до Шалоса, переночевали в приюте, а на следующий день пошли в столовую, получили еду бесплатно. Все эвакуированные имели право на бесплатное питание. Я пошла и зарегистрировалась, а немецкого парня взяли под стражу и отправили в трудовой лагерь.

Я осталась у семьи Кусти Вызу, он был мельником, и мельница находилась в паре километров оттуда. Вызу приехали в Сибирь раньше, и я получила у них комнату. Вызу жили в паре километров от Шалоса, где были обувная фабрика, мельница и войлочная фабрика. Я получила работу в гостинице, в регистратуре, и нас было три девушки, работавших в три смены.

В регистратуре я оставалась до конца войны, пока не началась транспортировка обратно. Жить там стало слишком дорого, хлеб был очень дорогим, так же как молоко и все остальные продукты, зарплата была маленькой, жить там было невозможно. Война закончилась 9 мая. После окончания войны я вернулась, это было примерно в 1945 году. Недолго пришлось ждать, пока появилась возможность вернуться на родину. Но куда? Большая часть, казалось, была разбомблена вдребезги.

Я вернулся к Якобссонам, они оставались в той же местности и были в добром здравии. У них был собственный дом, и они также построили дом для дочери. Якобссоны жили в Кресте, и я собирался навестить свою кузину Анну в Ленинграде. Я разговорился с несколькими военными, и один офицер сказал, что они, собственно, направляются в Эстонию. Военные ехали туда на машине и спросили, не хочу ли я поехать с ними.

Я спросил у офицера, как долго они планируют оставаться в Ленинграде с машиной, и они ответили, что не дольше пары часов.

Я поехал к своей тёте, поел и сказал, что раз не могу остаться у неё, то поеду в Эстонию. Она спросила меня, куда именно в Эстонии я собираюсь поехать и собираюсь ли я поселиться в этой стране. Я ответил, что пока ничего об этом не знаю, возможно, я найду где-нибудь там работу. Тогда она сказала, что в Эстонии живёт Сасс (Александр) Юргенсон. Она дала мне адрес, и у меня, следовательно, была точка опоры. Я был рад, что есть к кому приехать.

Итак, я поехал в Эстонию. Мы проехали через пограничный пункт в Нарве, и там проверяли машины на предмет того, кто въезжает в Эстонию. У меня не было разрешения туда приезжать. Военные спрятали меня под сиденьем (за определённую плату, конечно), и так я попал в Эстонию под конвоем. Машина доехала до Тапы, но там я не мог остановиться даже временно без приглашения. Я разыскал Сасса Юргенсона и некоторое время жил у него, не будучи там прописанным. Я был в бедственном положении. Сасс поселился в доме, перевезённом туда немцами, и работал у одного ........ Домочадцы рекомендовали Сассу, чтобы я переехал туда и пожил некоторое время в деревне (Каркус). С пропиской всё ещё были проблемы, и кто-то посоветовал мне пойти в военный совхоз (военное хозяйство) в усадьбе Пруна, военный совхоз с коровами и свиньями, которым управляли военные, и я получил там работу на кухне в общежитии. Кухонная работа была довольно тяжёлой. Пока я там работал, я забеременела, там родилась маленькая Эльфрида, и теперь встал вопрос, куда мне отправиться с ребёнком. Я не могла никому оставить ребёнка, и если я слышала от кого-то или это Сасс слышал, что у железной дороги есть детский сад для детей сотрудников, и если бы я могла получить там работу. Я временно оставила ребёнка у девушки, с которой делила комнату, и пошла в управление железной дороги с вопросом, могу ли я у них работать. Там отнеслись очень благосклонно, и я получила работу в самих яслях, где и оставалась, пока Фриде не исполнилось три года.

Через три года она смогла получить место в детском саду, а я сама устроилась на железную дорогу и получила маленький домик для жилья. Там раньше жил Рихард Тамберг, но он теперь получил квартиру побольше, и я смогла занять этот маленький сарай. Это был довольно запущенный сарай, отнюдь не достойное человека жильё, но так было у большинства после войны.

Вначале мы — я, Эльфрида и мать Эмели — жили вместе в этой лачуге. Эмели сначала жила у кого-то другого, но со временем переехала ко мне. Я жила там, и когда немцы ушли и бараки опустели, их заняла железная дорога. Мы переехали в один из бараков, и жизнь стала немного сноснее. Нам сделали кое-какой ремонт. Я работала на железной дороге 23 года, пропитывая шпалы. Это была тяжёлая работа, ух как она была тяжела! Потом у меня были разные работы, например, я носила тяжёлые сырые доски в сушильное помещение. Позже я устроилась на работу в ........

Фрида приехала в Бронитчево, ходила в школу, окончила реальное училище, получила квартиру

Она продолжила учёбу в высшей школе по вечерам, получила юридическое образование, нашла работу в Риге и смогла взять меня к себе, и вот уже несколько лет я живу у неё.

(Эльви умерла в конце 1996 года.)